Эротика: морлаки

Морлахи были пастухами далматинской глубинки, и на протяжении четырёхсот лет все называли их каким-то именем, кроме них самих. Это слово является экзонимом, скорее всего от греческого «чёрные влахи», и встречается в венецианских и дубровницких документах со второй половины XIV века, относясь к двуязычной пастушеской общности в горах за адриатическим побережьем. Они перегоняли овец по сезонному маршруту: летом высокогорные пастбища, зимой выпас в низинах, а прибрежные города считали их полезными, необходимыми и слегка тревожными: поставщиками сыра, шерсти и воинов, а также постоянной проблемой для всякого, кто пытался провести границу. Их исходным языком был балканороманский, родственный языку, который сегодня сохранился как истрорумынский. К началу XVI века он в основном исчез. Его вытеснил славянский, и название закрепилось за общностью, а не за языком, так что морлахами стали называть славяноязычное население внутренних районов, как православное, так и католическое.

Решающим было их географическое положение. Их пастбища пролегали по венецианско-османской границе, и во время Критской и Морейской войн XVII века обе империи вооружали их как нерегулярных воинов и грабителей, а затем переселяли уцелевшие деревни. Кланы переходили на другую сторону, иногда не один раз, и карта того, кто где жил в Лике и Загорье, во многом была перекроена этими передвижениями. XVIII век превратил их в литературный предмет: Альберто Фортис посвятил большую главу своему Viaggio in Dalmazia (1774) морлахским обычаям и напечатал балладу Hasanaginica, которую перевёл Гёте и которую включил в антологию Гердер. Целое поколение образованной Европы воспринимало морлаха как ближайшего доступного благородного дикаря, а Нодье и Мериме писали подражания песням, которых никогда не слышали. Фортис также описал побратимство, клятвенное братство, освящённое у алтаря собственной литургией, которое связывало мужчин вне родства в обществе, где родство решало почти всё. В самой Далмации слово превратилось в оскорбление для грубого горца, а когда в XIX веке окрепли хорватская и сербская национальные идентичности, никто его не присвоил. Морлахов сейчас нет. Их потомки: хорваты и сербы внутренней Далмации, Лики и западной Герцеговины, а наиболее слышимо сохранилось пение: гусляр, декламирующий эпос под однострунные гусли, и ойканье, напряжённая криковая полифония, которую и сегодня слышно на тех же холмах.